Суд без милости. Архимандрит Рафаил (Карелин). "О вечном и преходящем"

Суд без милости. Архимандрит Рафаил (Карелин). “О вечном и преходящем”

Архим. Рафаил означен в предисловии как «известный церковный писатель-полемист», и это еще мягко сказано. Материалы, из которых состоит последняя книга, касаются весьма разных сфер бытия: тут и жития святых, и философия, и история, и культура, и поэзия, и духовность, и церковная «злоба дня». Но, какой бы темы не касался автор, все статьи объединяет нечто общее, единая тональность, простая цветовая гамма: белое и черное; белое относится к временам давно прошедшим, эпохам святых отцов и великих подвижников, а черным изображаются наши и близкие к нашим дни и деяния.
Может быть, это вопрос темперамента, область психологии, а может быть точка зрения зависит от духовного состояния, однако есть люди, которые способны во всем найти хорошее, и есть другие, во всем видящие плохое; например, гонения кончились, констатирует о. Рафаил, зато повсюду осуществляется «сатанинский план»: падение нравственности, секс, кровь, разврат, магия, астрология, «глобально осуществляемая программа, от которой некуда скрыться»; выходит, мир наш управляется не божественной волей, но полностью отдан под власть сатаны.

Эрудиция автора чрезвычайно широка: упоминаются Демокрит, Николай Кузанский, Филон, Платон, Аристотель, Гомер, Эпикур, Будда, Александр Македонский, Птолемей, Ориген, Гегель… впрочем, ничего нового и оригинального не сообщается, но дилетантские вершки излагаются резко, безапелляционно и вкупе с титулом архимандрита завораживают читателя, привлекая ясностью и определенностью, которой так жаждет современный человек.

Специальная статья посвящена методам дискуссии. Можно только удивляться, насколько досконально (на личном опыте?) изучил автор допускаемые в спорах «ошибки и злоупотребления»; он приписывает оппонентам «синдром скунса», «синдром Иуды», «синдром Геббельса», «синдром «ушиб демона», «синдром прокурора» и т.п.; подбор метафор невольно наводит на мысль о методах самого архим. Рафаила; что скажешь о мироощущении «христианина-полемиста», не остановившегося сравнить уважаемого всем православным миром профессора-богослова не хочется повторять с кем.

Еще архим. Рафаил любит порассуждать о культуре, которая, конечно же, «зародилась в племени Каина»; сами названия статей говорят сами за себя: «О демонизме в поэзии», «Черная музыка Блока»; с каким-то злорадным странным для христианина удовлетворением автор подводит итог жизненной трагедии многими любимых (именно за это, как сам объясняет, приговоренных им к бичеванию) поэтов: «Блок умер в припадке буйного помешательства», «Бодлер отравил себя наркотиками», «для Есенина и Цветаевой их «черный спутник» приготовил петлю и любезно предложил одеть на шею свое роковое «ожерелье». Досталось Пастернаку, также причисленному к «оккультистам-розенкрейцерам», будто он писал исключительно о демонах и валькириях.

Бедные классики! Даже советская литературная критика, шпынявшая их во имя социалистического реализма, не достигала беспощадной хлесткости критиков православных, тут архим. Рафаил, увы, не одинок. Интеллигенция осуждается вся, полностью и целиком, с применением всех вышеуказанных методов полемики, разработанных автором; абстрактному «современному интеллигенту», живущему, как водится, в плену страстей, привычных грехов и болтовни, приписывается душевная пустота, мертвящее равнодушие, бесчувствие… впрочем, скоро этот тип вымрет, подобно мамонтам, благодаря компьютеру, убивающему интеллект.

Все мы живем надеждой единственно на милость Божию, на Его милосердную волю найти в самом распоследнем грешнике хоть маленькую каплю добра, которая станет аргументом к спасению. О том же, скажем, Александре Блоке молился преподобный Нектарий Оптинский, по просьбе близкой к нему и к Блоку Н. Павлович, и ответ старца был не безнадежен. Предания сообщают умилительные истории о луковке, поданной ангелом в качестве последнего шанса, о чаше предсмертных страданий, которую Ангел Хранитель предъявляет вместо дел той, кого он хранил, о вмененном в подаяние хлебе, которым злобный лавочник запустил в нищего. Когда читаешь сердитые приговоры архим. Рафаила, например авторитетное утверждение, что «грешник не может любить Бога», хочется возразить словами одной старушки: «полно пугать-то, Господь не такой жестокий, как мы»!

Ополчается о. архимандрит, как же без этого, и на монастыри, которые «хотят превратить в благотворительные учреждения, то есть отключить и отвлечь монахов от самого главного – безмолвия и молитвы». Утверждается, что результаты такой деятельности ничтожны, что высшее заменяется низшим, чем могли бы с успехом заниматься миряне. Да, нельзя не признать, монастыри вынуждены к социальному служению, да, содержат детские приюты, богадельни, бомжей кормят, гуманитарную помощь раздают. Как правило, этих приключений сами не ищут, благословляет священноначалие, ибо – кого пошлю? – больше поручить некому, миряне обычно сторонятся бомжей и старух и совсем не активно разбирают несчастных детей; надо признать, подвиг сей действительно весьма труден и опасен, а монахи, куда им деваться, станут делать, за послушание. Почему же «результаты ничтожны», кто подсчитал? Почему служение человеку исключает служение Богу? Почему разделять труды и молитву? Почему где помощь ближнему – там непременно и «телевизионная камера», перед которой непременно хотят поставить несчастных монахов?

Неизвестно в каком монастыре проживает о. Рафаил, какой опыт подтолкнул его к подобным заключениям. Но вот не верится, что «монахи чувствуют ложь и свое несоответствие такой жизни» и причитают, что их обманули, вместо сладкой трапезы (Иисусовой молитвы) поставили им «блюда, наполненные песком». Странно было бы, если б в наших монастырях, где подвизаются сплошь новоначальные, с порога вручали четки и посылали на безмолвие. Автору также наверняка известно, что молитва не плод тренировки, а дар благодати Божией, которая действует не по нашим правилам и ожиданиям; но почему не надеяться обрести ее на путях послушания и смирения.

К «мелким недостаткам» книги следует отнести применение автором местоимения «мы» как к собственной персоне, так и в смысле «мы все»; иногда достигается комический эффект: «мы видим», «нам кажется», «мы не хотим» – и рядом «мы как христиане». Обилие повторов, штампованных речевых оборотов, кочующих из статьи в статью, употребление до пошлости банальных примеров создает впечатление, что книга не подвергалась редактированию, ни даже внимательному просмотру.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *