Страсти по монашеству. 2

К великому сожалению, совершенно все замечания и поправки проникнуты духом времени: интернет даром не проходит. Предлагают узаконить выборность игуменов (игумений) и заменить единоначалие выборным же Духовным собором, предписывают упразднить зависимость монастыря от архиерея, возмущаются запретом для монахов покидать монастырь или переходить из одного в другой, требуют для монахов социальных гарантий и отпусков, советуют принять за образец постановления Монашеского съезда 1909 года и даже Второго Ватиканского Собора. Словом, да здравствует демократия и перестройка.

Жалуются на игумений, которые рассматривают эту должность как «лакомый кусок», путь к удовлетворению «властных и честолюбивых амбиций» и даже «способ обогащения». Возможно, такие чудовища встречаются среди игуменов (игумений) – сегодня назначаемых архиереем, то есть тех, кто не сам добывал должность, не пойдешь же к епископу проситься в игумении! Но рассмотрим выборы; демократический процесс содержит в себе непреложную закономерность: у власти оказывается отнюдь не лучший, честный, добрый, а самый энергичный, самый активный, самый желающий управлять. За него проголосуют, конечно, друзья-товарищи, те, кто рассчитывает на будущие милости и теплые места, кто жаждет иметь во главе монастыря не начальника, а, как говорили в старину, потатчика нашим грехам. Разумеется, найдутся и противники, выдвинут иные кандидатуры, перевес в один голос вряд ли успокоит проигравших, следственно, неизбежно разделение, расшатывающее монастырь, иногда и не преодолимое, если учесть распространенную ныне страсть к отстаиванию личного мнения. Предлагать такие выборы раз в два или три года – чистое безумие.

Желают будто бы «атмосферы любви», а не дисциплинарных прещений, однако игумена (игумению), от кого в высшей степени зависит эта самая атмосфера, хотят водворить под жесткий контроль и связать ограничениями, абсолютно вразрез с древней традицией единоначалия, церковного монархизма. Демократия совершенно не уместна в семье – дети не равны и не могут быть равны матери, которая несет тяжкое бремя ответственности за все, что в семье происходит. Что же касается злоупотреблений, в том числе финансовых, которыми так озаботился и в интернете и в Независимой газете г-н Бабкин, Положение, конечно, не должно их касаться, как случаев хотя и прискорбных, но частных и весьма редких; разве можно предусмотреть и оговорить в официальном документе искажения, увы, вероятные в связи с действием человеческого фактора; никаким декретом наклонность ко греху исключить нельзя.
В подобных ситуациях как раз и нужен присмотр правящего епископа, контролирующего монастыри и распоясавшихся игуменов или иных властных лиц; епископ – охранитель священной церковной традиции и там, где она нарушается, обязан навести порядок. Он озабочен также развитием епархии, в частности, созиданием монастырей, поэтому направление на руины более или менее опытных насельников уже устроенных обителей не является преступлением или наказанием; напротив, эта вынужденная мера дает, как правило, плодотворные результаты, в том числе и для самих командированных. Кстати уж спросить: откуда же посоветуют недовольные брать монашеские кадры – из мира или, может быть,  с Луны?
Для наших монастырей, преимущественно женских, все еще актуальна проблема духовников; возмущаются белыми священниками в этой роли,  которые будто бы, совсем не разбираясь в монашестве, становятся виновниками душевного «надлома» и разного рода «искажений». Но зачем отождествлять форму с содержанием? Почитайте проповеди протоиерея и мученика Иоанна Восторгова; можно ли глубже понимать монашество? В то же время имеется немало, к сожалению, примеров, когда к диким искажениям приводили как раз решительные иеромонахи, налагая на кающихся под видом епитимьи совсем не удобоносимые бремена; ценность духовника определяется только его человеческой, нравственной, духовной зрелостью.
Да и так ли уж сложно «мирскому» распознать какие-то там «страшные тайны» сугубо монашеской брани: обычный исповедный набор содержит ну там усталость от непривычных трудов, уязвленное самолюбие, зависть к тем, кому, по видимости, легче, осуждение начальников, жалость к себе и ропот, ропот, ропот.  Цель христианской жизни, что в монастыре, что в миру, одна – исполнение евангельских заповедей, покаяние, общение с Господом; искренний христианин, тем более священник, живи он хоть посреди Содома, обязательно любит монашество и разделяет его идеалы; он не скажет измученной сомнениями послушнице: «ну его, этот монастырь, тебе же трудно, возвращайся домой к маме».
Протест у обсуждающих Положение вызвала позиция, касающаяся перехода из одного монастыря в другой; но эти правила придуманы не сейчас, чин пострига содержит обещание «пребыть в сем монастыре до смерти»; ссылаться на пример святителя Игнатия или преподобного Паисия, менявших монастыри, по меньшей мере некорректно: способность к  дерзновению,  свойственная святым, дается как редкое исключение, подтверждающее правило, общее для всех. И кто знает, какие муки совести терпели преподобные, какое принесли искупительное покаяние за свой проступок! Вообще-то опыт показывает: нынешние «перебежчики», переменив пять-шесть монастырей, покоя нигде не находят, ибо сами не меняются; как говорится, все мое ношу с собой. Конечно, в наше новоначальное, богатое ошибками, время, переход должен быть по снисхождению разрешен; так и сказано в Положении: переход возможен, если нет возражений со стороны обоих игуменов и архиерея.
Слишком жестоким показался пункт Положения о гибельности самовольного ухода в мир: «ни при каких обстоятельствах постриженный монах не может быть освобожден от данных Богу обетов».  Для сведения: возвращение в мир во всю историю монашества рассматривалось как предательство, святотатство (святитель Василий Великий), дезертирство (святитель Иоанн Златоуст), самоубийство (о. Иоанн Кронштадтский). Не обновить ли в духе либерализма чин пострига, не изменить ли обеты, учитывая переменчивость обстоятельств и настроений постригаемых?

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *