Потерпевшие кораблекрушение

Потерпевшие кораблекрушение

(1Тим.1, 19)

Я прихожу в монастырь взрослым, в общем-то неплохим человеком, со сложившимися взглядами, убеждениями, принципами – и почему-то обязан признать их заведомо ошибочными! Почему-то должен отречься от собственной воли и рассуждения! Без размышлений и сомнений слушаться тех, кто ничем не лучше меня, покорно внимать дурацким приказаниям, простите-благословите, а если не хочу, если всё существо моё бунтует и возмущается?

Сегодня вряд ли встретишь монаха с правильной духовной биографией, а именно возраставшего под руководством исполненного добродетелей премудрого старца, и понятно, при отсутствии живого примера и собственного опыта, послушание, в свете личных склонностей и мудрований, представляется посягательством на свободу и независимость развитой личности.

В интернете встречаются иногда забавные, а чаще злокозненные тексты, например, цитируют некоего православного священника, сетовавшего на отсталость бедного русского человека, который всегда нуждается в поддержке более сильного (новое поколение, по его мнению, понемногу теряет эту зависимость, приближаясь к позиции западного совершеннолетнего безрелигиозного мира). «Православная церковь не готова сегодня иметь дело с таким взрослым прихожанином, она умеет обходиться только с невротиками, больными или убитыми горем людьми, которых надо утешить и обогреть». Слова «приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я упокою вас», как видно, безнадежно устарели.

Идут серьезные дискуссии об особенностях пастырского окормления «обученных», «взрослых», «продвинутых» прихожан, якобы вынужденных покидать Церковь, потому что их особенными не признают, от прочих прихожан не отделяют и принуждают исповедоваться «на общих основаниях», т.е. перед каждым причащением. Неужели родится в нашей Церкви термин «преуспевающий христианин»? Неужели фарисейское осознание себя «не таким, как прочие» заменило добродетель смирения, которая во все времена считалась единственным критерием святости? Святитель Григорий Богослов считал настоящим искусством из искусств и наукой из наук управление человеком, «самым изворотливым и переменчивым животным». Неужели нынешний подвижник крепче и неколебимее отцов, которые личным опытом познали эту предательскую переменчивость? Не нам чета – архимандрит Софроний (Сахаров; 1896 – 1993) опасался, как бы однажды один дурной помысл не увлек его душу навечно. Сегодня случается, сподобил Господь юношу подвизаться аж на Афоне, общаться со старцами, удостоиться и пострига, и сана, и вдруг с такой высокой вершины подвижник слетает в давно отвергнутый им мир, женится, заводит детей и успешно занимается бизнесом! Ужас! Получается, переменчивость в сущности дар своего рода, поскольку стимулирует неуверенность в себе и заставляет всегда быть настороже, мешая упиваться мнимыми победами. «Ни один праведник не имеет в себе достаточно сил стяжать праведность. Непрестанно колеблется он и в каждое мгновение готов пасть, потому милость Господа подкрепляет его рукою Своею, чтобы иначе подвергшись падению по слабости произвола совершенно не погиб он в падении своем»[1].

Каких только гадостей не сообщают о монастырских порядках: злодействах бездарного начальства, бесправии и угнетении насельников; тюрьма, пишут, лучше монастыря: там действуют контролирующие органы, а в Церкви ни правовых, ни судебных институтов не предусмотрено; закрытость позволяет применять любые варианты расправ с непокорными, как в древности, когда применялись дыба, кандалы, публичные истязания, замуровывание живьем в стену, о чем якобы имеется масса тщательно скрываемых документальных свидетельств! Каких только ярлыков не навешивают на женские обители: колхоз, концлагерь, секта, рабство, казарма – излюбленные ругательства. Общественное сознание обожает грязь, сплетни, разоблачения, особенно когда они исходят от «беглых», покинувших монастыри, рассорившихся с христианством; благодаря антицерковным сайтам, жадно публикующим всякую критику сначала Церкви, а затем и вообще всего традиционного, русского в России, в моду вошли исповеди бывших, будь то монахиня, послушница, ученица регентского класса, воспитанница армейского пансиона, нашедших витрину для мгновенного прославления. Недовольных, обиженных вряд ли становится больше, просто с интернетом умножились средства для создания эффективного информационного шума.

Приходящий за святостью находит святость, а расположенному к критике всё не так, он ищет и находит одни недостатки, а не найдет, так выдумает. Издаются книги, снимаются фильмы, кипит интернет. В большой моде «исповеди» ренегатов: достаточно прочесть одну, остальные писаны как под копирку; уже выработался определенный шаблон: сначала самыми черными красками рисуется духовная среда, причем выясняется, что автор был(а) единственным исключением из правила: искренним, бескорыстным, верующим человеком, с радужными представлениями о монастырской жизни, которые обрушила жестокая реальность: «не проходило и дня, чтобы на всех сестер или по отдельности за что-нибудь не кричали, не ругали. Разменной монетой одно время служили «пятьсот поклонов», которые давались направо и налево, за любую провинность, вплоть до разбитой тарелки». Промучившись десять лет, «сестра Люк»[2], как она подписывает свой рассказ в трех частях, ушла в мир. «Я не жила, не живу и не смогу жить в соответствии с монашескими требованиями, как я ни пыталась, я не вписываюсь в эти рамки. Ко всему прочему у меня нет больше желания жертвовать собой, своей личной жизнью ради чьих-то идей, целей, дел, как бы этого ни хотелось церковным деятелям, работодателям, политикам и кому бы то ни было, какими бы возвышенными эти идеи ни были. У меня есть своя жизнь, свои идеи, свои цели, свои желания и желания моих близких, и это главное». Получается, какие-то плохие люди, «церковные деятели, работодатели, политики», все вместе составили заговор с целью завлечь в обитель неискушенную девушку «возвышенными идеями», а там изводить физическим трудом, который, по ее словам, «делает женщину грубой, жестокой и циничной». Что интересно, на мирской работе оказалось не лучше: найти вменяемого начальника довольно сложно, респектабельные, казалось бы, организации похожи на тоталитарные секты, в большинстве случаев из работника хотят выжать максимум, а заплатить минимум. Однако выйдя замуж и освободившись от обрядовых пут, от груза постов, бывшая монахиня «стала гораздо спокойнее и свободнее внутренне». А вот другая бывшая монахиня с того же сайта «Ахилла» совсем не успокоилась; диву даешься, сколько негатива содержат ее статьи, которые считаются лучшими на сайте. Все сто процентов (!) тех, кто приходят в монастыри и остаются там надолго, утверждает она, это люди с травмами развития, недолюбленные в детстве невротики, хотя никто (кроме, конечно, автора текста) этого не осознает. Измышлена стройная схема, согласно которой батюшки или матушки, «неслабые манипуляторы», обрабатывают новых клиентов, вовлекая в монастыри, нужные РПЦ как доходные предприятия, заинтересованные в бесплатной или дешевой рабочей силе. Дефицит нейрогормонов, вызванный аскетическими правилами, приводит к тому, что «даже самый искренний, мужественный и готовый к трудам и скорбям искатель духовной жизни через несколько лет превращается в депрессивного овоща или агрессивного невротика»[3].

Знатоки и критики монастырей, щеголяя популярными терминами вроде «когнитивного диссонанса», «дисфункциональной семьи», «невротического страха», видно, совсем не в курсе истории монашества, которая показывает, что издревле новопоступивших испытывали как раз тяжелым «неквалифицированным» трудом. Примеров множество; первый кто приходит на ум, конечно, преподобный Иоанн Дамаскин (☨ ок. 780), великий богослов и гимнотворец; два года, как известно, подвизался на очистке туалетов. Дворянская дочь, игумения Таисия (1842 – 1915), в послушницах мыла посуду на кухне, от горячего щелока на руках лопалась кожа и сходила лепетками; летом же ходила в огороды полоть, поливать, прогребать, на сенокос и на жниву, и всюду, куда посылали. Также высокородная дворянка Анна Себрякова, будущая игумения Арсения (1833 – 1905), прославленная во святых, проходила почти все трудные послушания: помогала раскатывать тесто и печь просфоры, мыла полы в трапезной, не гнушалась никакой черной работой: колола дрова, топила печи, мыла и чистила посуду. Учитель, дворянин Александр Гренков, прежде чем стать иеромонахом Амвросием (1812 – 1891), прошел кухню, хлебню и просфорню. Да вот и в наши дни одна игумения с благодарностью вспоминает о годах послушничества: «Матушка меня по всем послушаниям волочила: я была и на просфорне, и в швейной, и на клиросе, и на трапезе, и в огороде, и туалеты мыла. Побыла, так сказать, солдатом, поела солдатской баланды, померзла в окопах, мимо меня летели шрапнель и пули, шла на амбразуру. Потому что опыт простой послушнической жизни мне крайне помог. Это бесценный опыт!»[4].

Еще недавно считалось очевидным и бесспорным, что в монастырь приходят ради любви Христовой и спасения своей души, задавать вопросы на эту тему полагали бестактным: все читали одни и те же книги, не многие, но весьма вдохновляющие. Казалось, все понимают: учение Христа это учение об отвержении себя, и уничтожение греховной самости, себялюбия, саможаления есть главная задача всякого христианина. Путь совершенствования бесконечен; человек должен стать сам собой в полном посвящении себя Богу. Теперь же мотивы, которыми руководствуются приходящие, не всегда понятны. Когда человек идет в монастырь с каким-то собственным уставом, он, разумеется, страдает, постоянно борется с трудностями и мучается, потому что монастырь к его уставу не приспособлен. К тому же сегодня почти все имеют какое-то образование и профессию, в иночестве бесполезную, но питающую самомнение. Ритм монастырской повседневности наскучивает, работа утомляет, как и слишком длинное богослужение, окружение не радует, надежды встретить здесь тихих, ласковых, святых людей не сбылись; наступает разочарование и непреходящая усталость, когда вызывает ярость даже звук от земных поклонов соседки по келье[5].

Вопли обиженных, жалобы разочарованных, обличения сбежавших смакуются и тиражируются, люди с кровожадным восторгом воспринимают чужие падения. А много ли известно о внутреннем? О тех, кто остался? О глубинах монашеской души, о борениях со страстями, о молитвенном предстоянии, о мучительных усилиях вырваться к Небу, о взлетах и падениях, о страданиях от бессилия преодолеть собственную греховную природу? Внешние, даже кто часто посещает монастыри, о таких вещах никогда не узнают: добродетели сокровенны, а видимое благолепие и ослепительные улыбки могут означать всего-навсего железную дисциплину и не видимые миру слезы.

Причина всех недоумений, как отмечал святитель Игнатий, «глубокое незнание христианства»; в его время в обществе распространялись «бесчисленные книжонки с христианским названием, с учением сатанинским»[6], а нынче черпают духовные сведения главным образом в интернете; начитавшись иноземных «старцев», порой недавно крестившихся из протестантов, намереваются кормить голодных, пригревать бездомных, утешать наркоманов, полагают, что это и есть цель монашества, ну еще псалтирь, акафист иногда читать, четку тянуть. Мирские черпают знания в телевизоре, слушая наставления пастырей на православных каналах; беда, что эти знания случайны, бессистемны, односторонни, рассуждения о покаянии, исповеди, Иисусовой молитве, пока не востребованы душой, вряд ли могут принести ей пользу.

 Святые отцы различали три способа призывания монаха: непосредственно от Бога, чрез человека и от нужды; но предупреждали, что ни один из вариантов не гарантирует надежности. Вот одна особа, возрастом под сорок, давно ходит в храм, пользовалась советами духовника-монаха, словом, готовилась, присмотрела монастырь, года два посещала его по праздникам и, наконец, распрощалась с мiром. Как раз докапывали картошку, и ей пришлось копать, впервые в жизни. На другой день благословили на кухню, наверно ее испугали большие, тяжелые кастрюли. На третий день уехала домой, сказав «соскучилась по маме». Но прошло всего три дня, а с мамой она давно вместе не жила, работала в другом городе.

Но бывало же и по-другому; в не столь уж давние времена две московские девочки из любопытства приехали в Оптину, крестились там – и, не возвращаясь домой, поступили в Шамордино, в начале 90-х, когда, между прочим, там еще не топили, а единственный туалет был во дворе. И ничего, несли все послушания, случалось, падали навзничь, засыпая на ночных службах, но не сбежали, и обитель, несмотря на все трудности, публично не поносили. Обе стали игумениями.

Посторонним кажется, что монастыри населяют люди, которые отчаялись найти покой в суетном мире и ищут его под крылышком у Бога; считать такой мотив Божиим призывом ошибочно, поскольку покой понятие духовное или, как минимум, душевное, и обретается многолетними испытаниями; мыслимо ли получить его готовым в каком-то месте.

Мотив «чрез человека» иногда действует, но чаще приводит к погоне за старцами, именно они, хорошие монахи, располагают к подражанию. Однако хорошие монахи, как правило, при себе не оставляют, а направляют в новооткрытые монастыри: мужчин в мужской, женщин в женский. А там хорошие монахи и духовные старицы еще не просияли, поэтому поиски продолжаются. Одна подвижница и молитвенница побыла в Англии у старца Софрония, потом в Америке у старца Ефрема Аризонского, потом у лучшего, как говорит, духовника Москвы, потом в Греции; а в результате на седьмом десятке лет не имеет ни монашеской семьи, ни иного пристанища, по-видимому, не встречая соответствия тем высоким образцам, которые влекли ее к странствиям.

В XIX веке «лица с нарушенными социальными связями, сироты, вдовы, одинокие девицы, лишившиеся кормильцев уходили в монастырь, чтобы вновь обрести свой человеческий статус, само-обрестись и не пропасть, не быть в тягость ближним и, наконец, не пасть и не быть соблазном и поводом к порицанию и осуждению»[7]. И теперь есть такие, дети 90-х, которые разбрелись по монастырям от безысходности, иногда «умом болящие», но их терпят, потому что уходить им некуда.

И сегодня в монастыри идут преимущественно «от нужды»; во-первых, те, кому некуда деться. В мужские – освободившиеся из заключения, совсем, говорят, не способные к монашеству, в женские – разорившиеся «бизнесвумен», девушки из распавшихся семей, мешающие родителям в их новых браках, или детдомовские, неисправимые иждивенцы, ну еще, бывает, женщины подходящего возраста, сорокалетние, за плечами которых пара неудачных браков и четыре-пять пройденных монастырей, они, как Агафья Тихоновна, никак не подберут себе подходящий образ жизни и место обитания. К тому же все сегодня «интернет-зависимые», некоторые с порога выдвигают условие свободного пользования гаджетами; им и в голову не приходит, что отречение от мiра, первое и главное условие монашества, несовместимо с интернетом.

Все они, как правило, для монастыря безнадежны, поскольку единственный возможный фундамент для монашества –любовь ко Христу и добровольное к Нему устремление. И что интересно, никто из уходящих никогда не признался в своих немощах: пустоте, невежестве, избалованности, малодушии, самохвальстве, тщеславии, глупости наконец; никто не оценил пользы, узнав в условиях монастыря реальную цену своих амбиций. Между тем крушение иллюзий о себе могло бы стать трамплином к новому пониманию и обретению осмысленной веры. Ранние христиане называли отступников pagani – так римские солдаты именовали дезертиров. А верующий и верный обозначались одним словом fidelis; верность, как противоположность предательству, ценилась выше храбрости и воинской доблести; нарушение верности считалось грехом более тяжким, чем прелюбодеяние и убийство. «Удобопреклонные к переходу с места на место неискусны во всем; ибо ничто так не делает душу бесплодною, как нетерпеливость»[8]. «Шаталова пустынь» не оскудевала насельниками даже когда монастырей насчитывался едва ли десяток и, на взгляд из нынешнего времени, они были прекрасны. Вот скорбные строки письма о. Иоанна (Крестьянкина; 1910 – 2006) одному из покинувших обитель: «Ты шесть лет топтал эту землю, политую слезами и освященную молитвами праведников и кровью преподобномученика Корнилия. Всего ты достиг и никакой благодарности ни Матери Божией, ни праведникам, ни архиерею, который тебя рукополагал, ни другим. Пришел ты через Царские врата, а уходишь через хозяйственный двор. Зачем? А ведь ты мне был вручен»[9].

Есть еще одна, пока не очень распространенная разновидность соискателей: жаждущие новых познаний или ощущений. Наталья Леонидовна Трауберг (1928 – 2009) записала историю с известным поэтом и переводчиком Ильей Кормильцевым, который «вдруг заявил, что хочет креститься и просит меня быть его крестной матерью. Сказать, что я удивилась, значит ничего не сказать. Я была совершенно ошарашена: ничто не предвещало такого поворота. Мы долго разговаривали с Ильей, я все допытывалась: зачем ему это? И в какой-то момент мне показалось, что я понимаю зачем. Видимо, Крещение он воспринимал как некий новый духовный опыт. Я же с тупостью мракобеса говорила ему: «Илюша, но ведь за это, пардон, платят смертью… это не просто опыт, который можно приплюсовать ко всему остальному». Попытка обретения Христа в таинстве Крещения понадобилась яркой творческой личности только в качестве нового источника вдохновения. Есть версия, что перед смертью Кормильцев принял ислам.

Аналогичный поход за приключениями предприняла проснувшаяся однажды знаменитой Мария Кикоть. «Духовный поиск меня занимал давно, – повествует она в интервью, – правда, не в православии, а в индийских и китайских духовных практиках и медитациях. Зарождения веры не было, я с раннего детства верила в Бога, молилась, и даже, как мне казалось, получала помощь. Это не был Бог из какой-то религии, просто мне казалось естественным, что этот мир должен был кто-то создать и поддерживать, и к этому Богу всегда можно было обратиться за помощью. Но все это было каким-то неопределенным». И вот с такой языческой окрошкой в голове девушка, не привычная не то что к трудам и лишениям, но и хоть к каким-то ограничениям плоти и разума, отправляется в монастырь, где, между прочим, живет более ста сестер, которых она всех скопом относит к «разучившимся думать, самостоятельно принимать решения и отличать хорошее от плохого, нравственное от безнравственного». Она написала о своих страданиях книгу, уверена, что важную и полезную, и побывала на гребне славы, получая хвалебные отзывы и благодарности, так и не сообразив, что сама она, ее личность, ее терзания и муки вряд ли кого интересовали; привлекала к книге как всегда жгучая, почему-то тревожащая всех тема: монастырь.

Когда сфера ее неприязни расширилась от конкретной обители до Церкви и христианства в целом, она легко отбросила все вопросы, веками мучившие человечество, и пришла к заключению, чтоза терминами веры, ада, рая, спасения души попросту ничего не стоит, кроме фантазии; существует лишь зловредная «система», узаконенная форма рабства, которой служат непросвещенные. Вырвавшись на свободу, она поехала отдыхать в Бразилию: океан, солнце, общение, отличная еда и отдых. Бедная богатая девочка.


[1] Собеседования египетских отцов преподобного Иоанна Кассиана Римлянина. Правило веры, М., 2004, с. 107.

[2] Сестра Люк – героиня известного фильма «Монахиня» в исполнении Одри Хепберн; выбор псевдонима как-то характеризует самооценку автора.

[3] От автора: готова свидетельствовать перед Богом: за тридцать лет в монастыре ни разу не встретила персонажей, фигурирующих в писаниях этой Прядкиной, ни среди начальствующих, ни в числе подвизающихся. С ней что-то явно неладно; она признается, между прочим, что не выносит запаха ладана; может, разгадка в известной поговорке?

[4] Из интервью настоятельницы Одесского Архангело-Михайловского женского монастыря игумении Серафимы (Шевчик), интернет-журналу «Православие.фм» 13.10.2016.

[5] Сайт «Ахилла», специализируясь на исповедях «бывших», публикует их, похоже, без исследования; а ведь хозяин сайта, тоже «бывший», когда-то совсем не глупый священник, должен бы понимать: та, которая ночью, никому не видимая, делала поклоны, действительно пришла монашествовать и подвизаться, в отличие от автора текста.

[6] Святитель Игнатий Брянчанинов. Избранные письма. СПб, 2008, с. 301.

[7] Иерей Александр Шантаев. Священник. Колдуньи. Смерть. М., 2004, с. 162.

[8] Лествица преподобного отца нашего Иоанна, игумена Синайской горы. «Правило веры»,М., 1997, с.111.

[9] Цит. по: Вячеслав Бондаренко. Отец Иоанн (Крестьянкин). М., Молодая гвардия, 2019 (ЖЗЛ), с. 335.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *