Еще немного истории

Еще немного истории

И преподобный Сергий, и его последователи понимали: только киновия может обеспечить нормальное монашеское бытие: при общежительном уставе братия свободны от личного имущества и, соответственно, от хозяйственных забот; все работают на монастырь, а монастырь обеспечивает пищей, одеждой и всем необходимым. Выращенное на огороде или в поле попадает в монастырский погреб, а затем на трапезу, где после общей молитвы и благословения настоятеля все получают одинаковую пищу. Настоятель распределяет трудовые послушания, устанавливает старческое руководство и управляет обителью, иногда с помощью духовного собора из опытных монахов.

Своеволие всегда опасно, а особенно опасно в аскетическом делании: желание спасаться по собственному разумению и под собственным руководством может при излишнем усердии довести до духовного повреждения, таких историй полны патерики. Если же своевольник склонен к умеренности, она поведет, как правило, к облегчению и улучшению быта, ибо слаб человек и катиться с горки приятнее, чем карабкаться вверх. А если упрощения утверждены уставом, не за горами обмирщение монастыря. Поэтому как бы уставы не изменялись, все они укоренялись в древнехристианском предании и отдавали предпочтение строгой киновии, которая, однако, далеко не везде приживалась, может быть потому, что древнерусское иночество явило много примеров святости на стезе отшельничества, то есть особножительства. Кроме того, русскому менталитету до сего дня свойственно некоторое пренебрежение к писаным законам; а в древние времена ценилось главным образом живое слово, а еще больше личный пример настоятеля. 

Устав Евфросина Псковского († 481) требовал прежде всего строгого соблюдения киновии, затем полного послушания настоятелю; далее шли общие для всех аскетические правила, касающиеся молитвы, постов, целомудрия и нестяжания. Интересно, что представления Нила Сорского, отвергавшего общежитие, о повседневной жизни монаха, о рукоделии, молитве, нестяжании и отсечении своей воли, изложенные в «Предании о жительстве скитском», совершенно те же, что и у Евфросина.

XVI век – время преподобных Иосифа Волоколамского, Нила Сорского, Александра Свирского (☨1533), Кирилла Новоезерского (1532), Геннадия Костромского (☨ 1565), Антония Сийского (☨1556). Но высокий дух строгого отречения от мира по примеру святых не мог сдержать общего обмирщения и упадка. Историки видят причину в излишнем материальном благополучии: некоторые обители, отмечал В.О. Ключевский (1841 – 1911), принимая жертвованные имения, разрослись в крупные землевладельческие общества со сложным хозяйством и управлением, с многообразными житейскими суетами, тяжбами и запутанными мирскими отношениями; можно понять насельников, которые в обстоятельствах конфликтов и нестроений уходили на особножительство[1].

Нужно учесть и тяжелую поступь эпохи: укрепление государства в правление великого князя Иоанна III (с 1462 по 1505 год), при котором, как пишет Карамзин, «посольства иноземные одно за другим являются в нашей столице: император, папа, короли, республики, цари азиатские приветствуют монарха Российского, славного победами и завоеваниями от прадедов Литвы и Новагорода до Сибири». Иван III, по выражению современного историка, «цацкался с иностранцами так, как даже Горбачев с ними не цацкался». Он их ценил, он их одаривал, он их зазывал – и они ехали на Русь с великим энтузиазмом. И так, вместе с итальянскими художествами, вползает к нам бушующий в Европе Ренессанс с его философией, свободной от всяких казенных приказов, с его порывами к земной, привольной и ничем не связанной свободе индивидуального и общественного развития, с мировоззрением, основанным исключительно на земных стремлениях человека; «явися шатание в людех и в неудобнех словесех о Божестве», читаем в Никоновской летописи. А. Ф. Лосев (1893 – 1988), как известно, считал Возрождение мировой катастрофой. Отбросив «ночь средневековья» с господством церковной догмы и мистики, Ренессанс обратился к разнузданной свободе индивидуального и общественного развития; в истории европейской культуры нет другой эпохи, наполненной таким изобилием антицерковных сочинений. Секуляризация стала центральной философской и научной идеей, а позднее, в XIX веке, этой идеологией, жертвами которой пали миллионы людей, руководствовались уже целые государства.

Задолго до Петра Иван III «раздрал завесу между Европою и нами», говорит Карамзин. С Запада получили мы еще одно «благо цивилизации»: когда в середине XIV века генуэзские купцы привезли князю Димитрию Донскому (☨1389) образец алкогольного напитка, полученного в результате дистилляции спирта из виноградного сусла; зелье, несмотря на многообещающее название Aqua Vitae ( «живая вода»), не понравилось, ввоз его запретили. Однако спустя сто лет монах Чудова монастыря Исидор выгнал по итальянской технологии[2] первую русскую водку, и ее приняли повсеместно, как эффективное средство от холода[3]. «Се ныне уже прииде отступление», вздыхал Иосиф Волоцкий; как подвижник и настоятель, он видел главное зло в катастрофическом ослаблении дисциплины и нарушениях киновийного единства.

Порядок монастырской жизни пытался восстановить святитель Макарий (1482 – 1563) еще в пору пребывания на Новгородской кафедре. Последователь преподобного Иосифа, он сумел добиться перевода новгородских монастырей на общежительный устав: если в 1528 году из двадцати четырех монастырей епархии киновий было только четыре, то к 1542 году, когда он стал главой Церкви, число их достигло восемнадцати. Святитель воздействовал на игуменов, опираясь на свой богатый опыт тридцатилетнего пребывания в Пафнутьев-Боровском монастыре и трехлетнего настоятельства в Лужецкой обители. Архиепископ Макарий упразднил так называемые двойные монастыри[4]; женскими монастырями стали управлять игумении; были удалены проживавшие при монастырях светские лица. Стоглавый Собор, хотя и разрешал существование особножительных монастырей, однако предпочтение отдавал киновиям. В результате монастырской реформы святителя Макария умножилось число монашествующих в обителях, возросло и число обителей: во второй половине XVI века в Московской Руси насчитывалось не менее 200 монастырей.

В середине XVI в. появился еще один общежительный устав. Написал или надиктовал его преподобный Герасим Болдинский (☨ 1554), основавший четыре обители в Смоленской земле. Завещая сохранять общежитие в основанных им монастырях, преподобный, касаясь должности настоятеля, вносит в устав новую позицию несколько либерального оттенка: братия обязаны следовать воле игумена, но если игумен сам нарушает устав, могут через почтенных уважаемых монахов указать ему на ошибки и злоупотребления, разумеется, в духе любви и смирения.

Уравнение в правах настоятеля и соборных старцев получило развитие, стало прецедентом к своеволию насельников и поводом к нестроениям и раздорам. Игумен, желая сохранить в монастыре чистую атмосферу евангельской жизни, часто терпел поражение, столкнувшись с сопротивлением братий. Несмотря на требование уставов и постригальный обет всегда оставаться в монастыре, где стал монахом, насельники легко меняли место жительства, руководствуясь личным выбором; особножительство с отказом от послушания постепенно привело к смещению аскетических смыслов: от воспитания сердца в служении Богу и ближнему к суровости внешнего подвига, отшельничеству, затвору, ношению вериг, умерщвлению плоти через телесные страдания.

Во второй половине XVI века исторические обстоятельства складывались неблагоприятно для государства, следственно и для монашества. Иван IV Грозный (1533 –1584) вел себя в России как в завоеванной стране; ему многое нравилось на Западе, в частности идеология всевластия, которая могла появиться только в эпоху Возрождения[5]. Современникам бросалась в глаза его склонность к иностранцам, массовый наплыв которых в Московскую землю не оправдывался никакой разумной потребностью. Опричнина, «личный удел царя», в подавляющем большинстве состояла из иноверцев: кавказцев, татар и европейцев (немцев и литовцев); репрессиям «опричного террора» подвергались исключительно русские люди; в их числе святитель Филипп, новгородский архиепископ Леонид, архимандриты московских монастырей: Чудова – Евфимий, и Симонова – Иосиф, протоиерей Архангельского собора Кремля Иоанн.

Затяжная Ливонская война, засуха и голод, эпидемии чумы, крымско-татарские походы, польско-литовские рейды, морская блокада, осуществляемая Швецией, нашествие Девлет-Гирея и разгром Москвы в 1571 году ввергли страну в хозяйственную разруху и на десятилетия подорвали ее производительные силы.

Во время недолгого, 1584 – 1598, праведного и безмятежного правления Феодора Иоанновича (прославлен во святых) тяжелые последствия экономического кризиса удалось преодолеть; продолжили освоение Сибири, отбили последнюю в истории России атаку ордынского войска на Москву. Царь поддерживал храмы и монастыри, ему удалось добиться установления на Руси патриаршества.

Пресечение с его смертью династии Рюриковичей повлекло множество трагических событий, от природных катаклизмов и голода до самозванцев и польско-литовской интервенции, во время которой почти все монастыри были разорены, многие совершенно уничтожены[6]. Полякам помогали шведы, опустошавшие северные пределы России. Авраамий Палицын 1550 – 1626), келарь Троице-Сергиева монастыря, оставивший бесценное «Сказание о осаде Троицкого Сергиева Монастыря от Поляков и Литвы и о бывших потом в России мятежах», объяснял великие бедствия Смутного времени забвением русскими людьми основ религии и нравственности.

Родоначальник новой династии Михаил Романов выделял из государственной казны средства для восстановления монастырей, стали даже открываться новые обители. Однако век прославился более соляным и медным бунтами, восстаниями Степана Разина и Соловецким, относящимся уже к истории Раскола.

Тишайший Алексей Михайлович, по всей вероятности из-за конфликта с Патриархом Никоном, подчинил Церковь государству, став ее судьей, отняв финансовые привилегии и лишив монастыри права покупать земли. Ослабление влияния Церкви стало причиной отступления от церковных канонов во всех областях, при постепенном разрушении средневекового всецело религиозного сознания.

Обмирщение коснулось всех сторон культурного развития: образования, литературы, архитектуры, живописи. Народилась беллетристика: сатирические повести о Ерше Ершовиче, о Шемякином суде, поэзия и драмы пера Симеона Полоцкого, разудалые песни о Степане Разине; появился придворный театр. Русская икона становится реалистичнее, изображает скорее идеи, чем лики; нередко обращается в иллюстрацию к библейским или апокрифическим текстам; входят в моду дидактические иконы, с использованием приемов символизма и аллегории. Парсуна, положившая основание академической живописи, вначале представляет собой нечто среднее между иконой и портретом; отдается предпочтение манере фряжского письма, т. е живоподобию; словом, влияние Византии сменяется напором католического Запада. Торжествует светское начало, решительное следование европейским образцам, образуется глубокий разрыв с традиционной народной культурой; словом, важнейшие преобразования Петра были хорошо подготовлены.

В начале XVIII столетия прекращается строительство новых монастырей, потому что Петр считал монашество в России неуместным уже по климатическим условиям. Действующие монастыри он полагал обратить в рабочие дома, в дома призрения для подкидышей или для военных инвалидов, монахов превратить в лазаретную прислугу, а монахинь в прядильщицы и кружевницы, выписав для их обучения мастериц из Брабанта. «Орел Петровского, на западный образец устроенного самодержавия выклевал русское православное сердце», восклицал в своей знаменитой речи на Поместном Соборе 1917 – 18 года священномученик Иларион (Троицкий; 1886 – 1929). Образовался почти вековой провал, из которого монашество, несомненно чудом Божиим, выбиралось усилиями святителя Тихона Задонского (☨1783), митрополита Гавриила (Петрова, ☨ 1801)[7], его келейника и помощника архимандрита Феофана Новоезерского и особенно преподобного Паисия (Величковского, ☨1794).

Во второй половине XVIII века, после эпохи упадка аскетической и мистической жизни в православных монастырях Востока, даже и на Афонской горе, монастыри вновь возрождаются. В XIX веке оживают разоренные монастырские центры Валаам и Коневец, Киево-Печерская и Троице-Сергиева Лавры, расцветает Оптина пустынь, бурно развиваются женские обители: Дивеево, Шамордино, Зосимова пустынь и другие, известные совершенным общежитием, аскетическим деланием и неукоснительным соблюдением богослужебного устава.

После 1917-го года – опять провал, казалось бы, полное уничтожение монашества. Однако и в советское время вокруг священников, монахов, уцелевших в лагерях, создавались небольшие тайные общины, преимущественно женские, жаждущие спасения ездили к старцам за советом и окормлением, старались жить и молиться по-монашески. Теперь уже и ученики учеников свой земной путь завершили. После семидесятилетнего пленения и разорения Церкви руины большей частью восстановлены, но куда труднее оживить запущенную, опустевшую от священных понятий душу народа.


[1] Иногда эти поступки приносили благие плоды. Быт Соловецкого монастыря побудил инока Елеазара, стремившегося к подлинно подвижнической жизни, покинуть обитель и поселиться на Анзерском острове, около 25 километров от монастыря; через несколько лет, когда к нему пришли и другие, склонные к суровым подвигам иноки, преподобный Елеазар основал скит.

[2] Чудов монастырь находился в Кремле, где как раз во многом числе работали строители итальянцы.

[3] При Иване Грозном право продавать водку и прочие спиртные напитки получили вывезенные почему-то в Москву пленные ливонцы-лютеране, наживавшие на этой торговле до ста процентов барыша.

[4] В древности не только в России, но и в Греции в необщежительных монастырях жили вместе иноки и инокини под началом одного настоятеля.

[5]Пока христианство не было повреждено, абсолютной власти быть не могло, потому что для христианина абсолютная власть только у Господа на небесах, – писал историк В.Л. Махнач (1948 – 2009).

[6] При разорении Ярославского Толгского монастыря были убиты все иноки – 46 человек, Спасо-Прилуцкого монастыря – 91 человек; в вологодских монастырях убито более 100 человек, Кирилло-Белозерский монастырь сдерживал набеги поляков на протяжении пяти лет, шестнадцать месяцев длилась героическая оборона Троице-Сергиевой Лавры.

[7] Именно его тщанием было издано славяно-российское Добротолюбие.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *